Стихи

Райнер Мария Рильке

По одной подруге реквием
(Перевел Борис Пастернак)

Я чту умерших и всегда, где мог,
давал им волю и дивился их
уживчивости в мертвых, вопреки
дурной молве. Лишь ты, ты рвешься вспять.
Ты льнешь ко мне, ты вертишься кругом
и норовишь за что-нибудь задеть,
чтоб выдать свой приход. Не отнимай,
что я обрел с трудом. Я прав. Кой прок
в тоске о том, что трогало? Оно
претворено тобой; его здесь нет.
Мы всё, как свет, отбрасываем внутрь
из бытия, когда мы познаем.
Я думал, ты зрелей. Я поражен,
что это бродишь ты, отдавши жизнь
на большее, чем женщине дано.
Что нас сразил испугом твой конец,
и оглушил, и, прерывая, лег
зияньем меж текущим и былым, —
так это наше дело. Эту часть
наладим мы. Но то, что ты сама
перепугалась и еще сейчас
в испуге, где испуг утратил смысл,
что ты теряешь вечности кусок
на вылазки сюда, мой друг, где все —
в зачатке; что впервые пред лицом
вселенной, растерявшись, ты не вдруг
вникаешь в новость бесконечных свойств,
как тут во все; что из таких кругов
тяжелый гнет каких-то беспокойств
тебя магнитом стаскивает вниз
к отсчитанным часам: вот что, как вор,
меня нежданно будит по ночам.
Добро бы мысль, что ты благоволишь
к нам жаловать от милости избытка
и до того уверена в себе,
что, как ребенок, бродишь, не чураясь
опасных мест, где могут сделать вред.
Но нет. Ты просишь. Это так ужасно,
что, как пила, вонзается мне в кость.
Упрек, которым, мочью мне привидясь,
ты шаг за шагом стала бы, грозя,
теснить меня из легких в глубь брюшины,
отсюда — в сердца крайнюю нору, —
упрек подобный не был бы жесточе
такой мольбы. О чем же просишь ты?
Скажи, не съездить мне куда? Быть может,
ты что забыла где и эта вещь
тоскует по тебе? Не край ли это,
тобой не посещенный, но всю жизнь
родной тебе, как чувств твоих двойчатка?
Я похожу по рекам, расспрошу
о старине, пойду водить беседы
с хозяйками у притолок дверных
и перейму, как те детей сзывают.
Я подгляжу, как там земную даль
облапливают в поле за работой,
и к властелину края на прием
найду пути. Я подкуплю дарами
священников, чтобы меня ввели
в глухой тайник с заветною святыней,
и удалились, и замкнули храм.
А вслед за тем, уже немало зная,
я вволю присмотрюсь к зверям, и часть
повадок их врастет в мои суставы.
Я погощу в зрачках у них и прочь
отпущен буду, сонно, без сужденья.
Я попрошу садовников назвать
сорта цветов и затвержу названья,
чтобы в осколках собственных имен
увезть осадок их благоуханья,
и фруктов накуплю, в которых край
еще раз оживает весь до неба.
К тому же в них ты знала толк, в плодах.
Перед собой их разложив по чашкам,
ты взвешивала красками их груз.
Так ты смотрела на детей и женщин,
любуясь, как в плодах, наливом их
наличья. Так же точно ты смотрела
и на себя, как полуголый плод,
вся в зеркало уйдя по созерцанье,
оно ж по росту не влезало внутрь,
и, сторонясь, оно не говорило
о видимом — я есмь, но: это есть.
И так нелюбопытно было это
воззренье, что не жаждало тебя:
так чуждо было зависти, так свято.
Таким бы я хотел сберечь твой образ
в глуби зеркальной, прочь ото всего.
Зачем же ты приходишь по-другому?
Зачем клевещешь на себя? Зачем
внушить мне хочешь, что в янтарных бусах
на шее у тебя остался след
той тяжести, которой не бывает
в потустороннем отдыхе картин?
Зачем осанке придаешь обличье
печального предвестья? Что тебя
неволит толковать свое сложенье,
как линии руки, так что и мне
нельзя глядеть, не думая о роке?


Опубликовано: 3 Май 2009
Раздел: Философия

19 ответов в теме “Стихи”

Страницы: [1] 2 »

  1. 1
    Маргарита Корнилова ответил:

    Приблизься к свечке. Мне не страшен вид
    покойников. Когда они приходят,
    то вправе притязать на уголок
    у нас в глазах, как прочие предметы.
    Поди сюда. Побудем миг в тиши.
    Взгляни на розу над моим бюваром.
    Скажи, не так же ль робко рыщет свет
    вокруг нее, как вкруг тебя? Ей тоже
    не место здесь. Не смешанной со мной
    внизу в саду ей лучше б оставаться
    или пройти. Теперь же вот как длит
    она часы. Что ей мое сознанье?

    Не содрогнись, коль мысль во мне блеснет.
    Понять — мой долг, хотя б он жизни стоил.
    Так создан я. Не бойся; дай понять,
    зачем ты здесь. Я ослеплен. Я понял.
    Я, как слепой, держу твою судьбу
    в руках и горю имени не знаю.
    Оплачем же, что кто-то взял тебя
    из зеркала. Умеешь ли ты плакать?
    Не можешь. Знаю. Крепость слез давно
    ты превратила в крепость наблюдений
    и шла к тому, чтоб всякий сок в себе
    преобразить в слепое равновесье
    кружащего столбами бытия.
    Как вдруг почти у цели некий случай
    рванул тебя с передовых путей
    обратно в мир, где соки вожделеют.
    Рванул не всю, сперва урвал кусок,
    когда ж он вспух и вырос в вероятье,
    то ты себе понадобилась вся
    и принялась, как за разбор постройки,
    за кропотливый снос своих надежд,
    и срыла грунт и подняла из теплой
    подпочвы сердца семена в ростках,
    где смерть твоя готовилась ко всходу,
    особенная и своя, как жизнь.
    Ты стала грызть их. Сладость этих зерен
    вязала губы и была нова, —
    не разумелась, не входила в виды
    той сладости, что мысль твоя несла.
    Потужим же. Как нехотя рассталась
    с своим раздольем кровь твоя, когда
    ты вдруг отозвала ее обратно.
    Как страшно было ей очнуться вновь
    за малым кругом тела; как, не веря
    своим глазам, вошла она в послед
    и тут замялась, утомясь с дороги.
    Ты ж силой стала гнать ее вперед,
    как к жертвеннику тащат скот убойный,
    сердясь, что та не рада очагу,
    и преуспела: радуясь и ластясь,
    она сдалась. Привыкнувши к другим
    мерилам, ты почла, что эта сделка
    ненадолго, забыв, что уж и ты
    во времени, а время ненасытно,
    и с ним тоска и канитель, и с ним
    возня, как с ходом затяжной болезни.
    Как мало ты жила, когда сравнишь
    с годами те часы, что ты сидела,
    клоня, как ветку, будущность свою
    к зародышу в утробе, — ко вторично
    начавшейся судьбе. О труд сверх сил!
    О горькая работа! Дни за днями
    вставала ты, чуть ноги волоча,
    и, сев за стан, живой челнок гоняла
    наперекор основе. И при всем
    о празднестве еще мечтала. Ибо,
    как дело было сделано, тебе
    награды стало жаждаться, как детям
    в возместку за противное питье,
    что в пользу им. Так ты и рассчиталась
    с собою; потому что от других
    ты слишком далека была и ныне,
    как раньше, и никто б не мог сказать,
    чем можно наградить тебя по вкусу.
    Ты ж знала. Пред кроватью в дни родин
    стояло зеркало и отражало
    предметы. Явность их была тобой,
    все ж прочее — самообманом; милым
    самообманом женщины, легко
    до украшений падкой и шиньонов.
    Так ты и умерла, как в старину
    кончались женщины, по старой моде,
    в жилом тепле, испытанным концом
    родильницы, что кочет и не может
    сомкнуться, потому что темнота,
    рожденная в довес к младенцу, входит,
    теснит, торопит и сбирает в путь.

    Не следовало плакальщиц, однако б,
    набрать по найму — мастериц вопить,
    за плату? Можно мздой не поскупиться,
    и бабы выли б, глоток не щадя.
    Обрядов нам! У нас нужда в обрядах.
    Все гибнет, все исходит в болтовне.
    И, мертвая, еще должна ты бегать
    за жалобой задолженной ко мне!
    Ты слышишь ли, я жалуюсь. Свой голос
    я бросил бы, как плат, во всю длину
    твоих останков, и кромсал, покамест
    не измочалил, и мои слова,
    как оборванцы, зябли бы, слоняясь,
    в отрепьях этих, если б все свелось
    лишь к жалобам. Но нет, я обвиняю.
    И не того, отдельного, кто вспять
    повел тебя (его не доискаться,
    и он, как все), — я обвиняю всех,
    всех разом обвиняю в нем: в мужчине.

  2. 2
    Маргарита Корнилова ответил:

    И пусть бы даль младенчества тогда
    мне вспомнилась, былую детскость детства
    уликой озаряя, — не хочу
    про это ведать. Ангела, не глядя,
    слеплю я из нее и зашвырну
    в передний ряд орущих серафимов,
    напоминаньем рвущихся к творцу.
    Затем, что мука эта стала слишком
    невмочь. Уже давно несносна ложь
    любви, что, зиждясь на седой привычке,
    зовется правом и срамит права.
    Кто вправе обладать из нас? Как может
    владеться то, что и само себя
    лишь на мгновенье ловит и, ликуя,
    бросает в воздух, точно детский мяч?
    Как флагману не привязать победы
    к форштевню судна, если в существе
    богини есть таинственная легкость
    и рвет невольно в море, так и мы
    не властны кликать женщину, коль скоро,
    не видя нас, она уходит прочь
    по жерди жизни, чудом невредима;
    неравно, что самих нас манит зло.
    Ведь вот он, грех, коль есть какой на свете:
    не умножать чужой свободы всей
    своей свободой. Вся любви премудрость —
    давать друг другу волю. А держать
    не трудно, и дается без ученья.
    Ты тут еще? В каком ты месте? Ах,
    как это все жило в тебе, как много
    умела ты, когда угасла, вся
    раскрывшись, как заря. Терпеть — дар женщин.
    Любить же — значит жить наедине.
    Порой еще художники провидят:
    в преображенье долг и смысл любви.
    Здесь ты была сильна, и даже слава
    теперь бессильна это исказить.
    Ты так ее чуждалась. Ты старалась
    прожить в тени. Ты вобрала в себя
    свою красу, как серым утром будней
    спускают флаг, и только и жила
    что мыслью о труде, который все же
    не завершен; увы, — не завершен.
    Но если ты все тут еще, и где-то
    в потемках этих место есть, где дух
    твой зыблется на плоских волнах звука,
    которые мой голос катит в ночь
    из комнаты, то слушай: помоги мне.
    Ты видишь, как, не уследя когда,
    мы падаем с своих высот во что-то,
    чего и в мыслях не держали, где
    запутываемся, как в сновиденье,
    и засыпаем вечным сном. Никто
    не просыпался. С каждым подымавшим
    кровь сердца своего в надежный труд
    случалось, что она по перекачке
    срывалась вниз нестоящей струей.
    Есть между жизнью и большой работой
    старинная какая-то вражда.
    Так вот: найти ее и дать ей имя
    и помоги мне. Не ходи назад.
    Будь между мертвых. Мертвые не праздны.
    И помощь дай, не отвлекаясь; так,
    как самое далекое порою
    мне помощь подает. Во мне самом.

  3. 3
    Маргарита Корнилова ответил:

    Вот это простыня, на одну подругу многовато =)

  4. 4
    Le Reveil ответил:

    Проснулся свет -
    открылися глаза,
    А перед ними темнота, -
    и тут слегла тайком -
    На немощь слепота !
    Подняв свой взгляд -
    Лишь хрустнул зад !
    Вертнувшись в бок -
    Стол даёт сдачи,
    Глухим ударчиком в бочок !
    Присел "кромешный ад",
    на свой чулан
    Расставил свою душу, -
    На дьявольскую грушу
    Достал из сейфа старинный наган
    размазал мозгами уютный диван !
    Диван помолился,
    и тут же несчастный
    со страшным воплем пробился -
    На свет, где ласкает белая струя !
    Теперь то очнувшись,
    И встрепенувшись,
    Настроенье умножив -
    Качелью хажнувши
    Сорвался заблудший с высокого конца
    Котятам на еду и игрища сполна дающий !… – человек !

    Развейся Маргуш !..
    А ха ха ха ха…

    Философия не интересна в своих неповоротливых постулатах, коие были в его стихах, но всё же в нём она била о двух концах !

  5. 5
    Маргарита Корнилова ответил:

    Дайте мне анальгину.

  6. 6
    Le Reveil ответил:

    Антибиотики – обман !

  7. 7
    Маргарита Корнилова ответил:

    Это не антибиотик!

  8. 8
    Le Reveil ответил:

    Один чёрт !
    Уж похуже будет множества антибиотиков !

  9. 9
    Маргарита Корнилова ответил:

    С какога перепугу?

  10. 10
    Le Reveil ответил:

    С химического !

  11. 11
    Маргарита Корнилова ответил:

    Врешь, душа моя! Анальгина надо до хренищи выпить, чтоп побочное действие ощутить, а от антибиотика и с одной таблэтки может начаться дисбактериоз.

Страницы: [1] 2 »

Ответить